Я лежу в канаве промеж межи.
За плечами сумка, без Иллиад.
Пустота палат, едкий яд и ад.
В нём черти чертят ветки
и в лапах вертят чётки,
перетирают нас, перевязав бечёвкой.
Заниматься чем-то совсем не так почётно,
как сводить к нулю общий чёт и нечет:
за усреднённый взгляд хотя бы не калечат.
Там, в дыму колечек пуская пыль,
вместе садим в землю всю боль и быль,
только тех семян не берёт земля.
Где-то ты вздохнёшь, где-то дохну я.
И ползёт змея, потрясая сбруей:
волапюк с латынью, серебро с латунью.
Пролетит сова, замаячит скат.
Между ними, чёрными, одна тоска:
посидишь, походишь, поешь, поспишь —
а внутри тебя лишь немая тишь.
Ну а эти — эх... Ну а эти — ишь...
Вроде сам шурупишь, да не винтишь,
только совести нашей плевать по сути:
мы не были святы и уже не будем.
Нам бы нимбы сверху на нашу блажь и
другую жизнь, посмелей, покраше,
только в кассах этих не выдают:
все билеты в глушь, да в притон, приют.
Тишине внутри ни к чему трибьют.
А снаружи шепчешь и так и сяк,
только воздух в лёгких давно иссяк,
да иссохло в горле. Едва першит.
Я лежу в канаве промеж межи
и смотрю наверх, затаённо тих,
на пустое небо под пустой мотив.