Прозреть.

Из колоды тянется карта ко рту,

на затылке пророка змеёю чалма.

Я не скульптор, огранщик или штукатур,

mon amour, забирай все алмазы, резцы и слова.

Потому что мажется прошлого гарь,

осьминог сохранит в себе темень чернил.

Написав невечного багам-богам,

из сердец клокочет не Нил, только гниль,

что стекает вниз по ложбинке руки,

заливая вены червивою хной.

Вновь покой нерушим. Херувим

смотрит сверху на пену, но мимо него,

сквозь тебя, mon amour, и меня заодно.

Быть игрушкою чьей-то, всегда заводной,

не получится вечно — ведь им невдомёк,

как нам призрачен финиш и как он далёк.

Ты не femme fatale, расслабляйся.

И тай. В мире мистики, в ритмике вальса.

Вновь стаккато шагов — простоватый мотив,

подмастерье достаточно тих.

Мне дозволено видеть огранку твою.

Я глотаю всю пыль и, чихая, творю

сотый слепок. От яркости слепну.

Но не давят на плечи с декаду уже:

долото, руки мастера, известь и жесть,

поседевшие стены из пепла.

По-над небом у нёба зевает закат

и белёсый налёт на морских языках

отражается сверху, покуда темно,

жаль, что выжженным я не увижу его.

Мне останется трогать

колени камней,

скалы скул

и искать свою форму

подобно песку  —

забиваться в часы,

просыпа́ться на треть,

осознать, что ты мрамор.

Второй раз прозреть.