Оригами

Сильней качнуло сердце, рябь в груди:

пьянчуга посреди запоя утопает в гаме,

с последней выжившей лобзаясь на пути —

она на вид то ли кинцуги, то ли оригами.

Он так порой с утра мозги кумарит,

когда всю ночь во мне кутит, а не кемарит,

весь изнутри зудит, подкожный мой комарик —

грозит, что бросит, думает — кошмарит.

Тело прожарено, оно в поту и кляре

долго томится, после предьявляет

вместо абонемента в ложу балагана

всю тяжесть ноши допотопного Нагана,

а время под прицелом цедится погано,

как юность белого в мицелии поганок,

как струйка дыма вверх, пока огарок

на предпоследнем вздохе догорает,

хотя ему давным-давно пора было уйти

в свой вечно-свечный рай, церковную утиль,

где трезвые молитвы ежедневно топят в гаме,

с последней выжившей целуясь на пути.

Она на вид то ли кинцуги, то ли оригами.