Наши панцири.

Мы только свалили, но столько сваляли,

пока вокруг нас ни души.

Глянь, памятник чей-то вдали: изваяние,

меч, и отбойник — как щит!

Вытащу высохший храм из окна я,

твой чёрт в тебе снова пищит.

«мы» — просто слово по горизонтали,

две буквы кроссворда. Пиши:

записки чужим, закорючки рукой

в зазеркалье чернил из иглы.

О том, что герой ничерта не герой

и чурается книг иль игры.

Он трогая пальцами чуткую шею

(на ней они так широки!)

считает загибами всхлипы и, щерясь,

слегка обнажает щербатую челюсть,

впиваясь чуть выше руки.

Весь город вдоль вспорот грибницей

метро

(нехитро́!):

она в спорах дробясь на наречия,

собой впрок оплетает людское ядро,

уплетая взахлёб человечину.

(те, что в недрах его — недоверчивей,

к тем, что выше него холят трон)

Наплевать на любую из сто́рон:

город стонет, и мы тоже стонем.

В этом плане он правда просторен —

греет кости, на них же построен.

(да брусчатка присыпана сверху,

за отсутствием серы и снега)

Но и там есть сонливая нега,

норовящая всё облизнуть

в паре комнат, похожих на Мекку;

Ватикан, потакающий сну.

Нам обоим, видать, в новизну

в чёрных днях наблюдать белизну?

Так чеши мои волосы, щёки.

Мою бороду, руки. Гляди,

как бывает молчание ёмко.

Что-то ёкнет и ухнет в груди.

На глазах видны блики от плёнки.

Нашим панцирям можно в утиль.