Лавина. Слёзы. Дождь.
Картина — вырвиглаз,
погода — зуб на зуб.
С собою раз на раз
вверху, потом внизу,
и снова, и ещё,
теряя разум, счёт,
друзей, свои очки,
улыбку и зрачки,
я падал наугад,
бросался наутёк:
и даль не удержал,
и близь не уберёг.
Твоя взяла, склероз.
Я долго тебя нёс,
хоть сам и недалёк,
раз бросить невдомёк.
Лавина, слёзы, дрожь.
Лови свои драже.
Легко стекает дождь
по склону в неглиже.
Я слышу пересуды электропередач
и оземь бью посуду на кухнях старых дач —
осколки собираю и режу невпопад
брезент чужих палаток, врачей своих палат.
Вверху парит ворона,
безмолвна и сурова,
мне всё это не ново,
хоть раньше не видал.
А зарево над птицей
всё плавится, садится.
Ко мне подходят лица,
что го́рьки, как миндаль.
И говорят неслышно,
мол, ничего не вышло,
что пустота снаружи
не хуже, чем внутри.
Я вижу это сам и
не покидая спальни
иду, будто Сусанин,
к последнему нырку.
Потом махаю ручкой
деревьям-закорючкам,
стоящим на тропинке
к реальному мирку.
Смеётся Меровинген,
он знает, что я выиграл.
Я больше не в пробирке.
Я больше не приду.