Кожа.

Я слишком долго привыкаю к этой коже.

Она никогда не почувствует финишной ленты

и покрывается мурашками в самые неподходящие моменты.

Следовательно, и я покрываюсь тоже.

Не похоже, что хоть кого-то связывают эти висящие провода,

расскажи, где мы с тобою повернули не туда?

Этому пути не видно конца и края,

после нити дорог — обязательно небоскрёб-минотавр,

и я не припомню, чтобы мы сознательно это выбирали.

Кожа изнывает от скуки.

Все темы перетёрты, фразы — затасканы, бабы, конечно — суки.

А о чём ещё говорить в этом городе

любовных треугольников и круговой поруки,

где ветер теряется в приподнятом вороте?

Я ухожу под аккорды Цоевского стука.

Сердце дергает меня, как палец чеку.

Я вновь подхожу к окну, но на улице подозрительно тихо.

Что за насекомые слетаются к моему ночнику?

Зачем жить, если жить приходится всегда начеку?

Почем стоит фунт твоего настоящего лиха?

Кожа не знает ответов.

Она молчит, она помнит — я люблю её именно за это.

Толпа, как и кожа — всё такая же грубая и безъязыкая,

язык для неё всегда страшнее пистолета

и изъясняется она поэтому исключительно криками.

У нас песней зовётся этот вечный тормозной визг.

Пара крыльев взмахивает и стремительно пикирует вниз,

ты лучше даже не спрашивай меня, как я сегодня,

ведь я, как обычно, сегодня трезвый вдрызг.

Я так быстро живу, что каждая моя ночь — новогодняя.

Удовольствие для слабых — это обида и месть.

Такого удовольствия я отныне не доставлю никому.

Быть другим ‒ это значит быть всегда одному,

что, знаете ли, не самая плохая за сегодня весть.

Я стоически отношусь к каждому новому моему клейму.

Вот только моя кожа была бы чертовски рада с меня слезть.