Копчёная рыба.

Грязь. Градусник снова показывает весну.

Решетки отходят от выбитых окон ко сну,

предавшись несбыточным грёзам о переплавке.

В тени города краски едва различимы,

как деревенская хижина в свете лучины

полуслепого деда, захмелевшего возле лавки.

Фонари, лениво скрещивая луч за лучом,

пытаются окончательно не заболеть параличом —

недвижимость в черте города с каждым годом дороже.

Спасительная сеть телефона тут ловит через не хочу,

не попасться бы на капот к поддатому лихачу —

кладбища нынче и так вырастают, как дрожжи.

"Винтовка — это праздник!"

— выпаливает колонка

И мышиная беготня начинается по норкам,

издалека в сыре только и видно, что кучу дырок.

Если время бежит, то и нам остановиться не дано.

Спереди желтым глазом подмигивает светофор,

а после сзади зеленою точкой целует затылок.

Горечь стопки здесь закусывается удилами

и рвётся из груди не то сердце, не то динамик,

песня из которого даже не льётся, а проливается.

Пустота, рябью полосок заполняющая эфир,

тает в подъездном рту, как самый тёмный зефир,

зажатый кривыми скрюченными пальцами.

И внутри этих ртов, как желваки, ходят лифты.

Приговоры, напечатанные самым убогим шрифтом,

ложатся на прилавки в виде засаленных меню.

И вновь паутины висящих наверху проводов

передают нам по спинам мерзотнейший холодок

новостей о терактах, да поганые интервью.

Гарь с перегаром целуются на вокзалах.

Очереди не щадят никого, кроме, может быть, старых,

потому что их очередь не останавливается на перерывы.

Религиозность человека замечательно помещается в гроб

и вот-вот спину погоста испоганит ещё один свежий горб...

От продавщицы с рынка невыносимо несёт копчёною рыбой.