Умлаут.

Откусил нуги от ночи,

время тянется от губ.

Жму на кнопки тамагочи,

он молчит. Должно быть, труп.

У меня есть кол и двор.

Стол и тёмный коридор,

из которого доносится

ничейный баритон.

Он нудит, что жизнь строга.

Что внутри сидит строка.

Я плюю её в экраны

с похуизмом простака,

тот мне тявкает в ответ

отголосками френд-лент:

— Не осилил!

— Не прочёл!..

— Непонятно! :(

— Ни о чём!..

Ни одной совы в округе:

кружит, скалится волчок.

За балконом снова ругань,

тихо плачет грудничок.

Он не знает, что потом

всё сильней сжимают стены,

как нутро набьётся льдом

у стакана и у тела:

содержимое мертво,

но шипит и там и там,

а для каждого снаружи

это просто суета.

Без оружия легко,

без брони совсем никак:

среди жалких половинок

не отыщешь двойника.

— Вундеркинд!

— Тиндер-адепт!

— Может, да?..

— А может, нет?..

Из горы аптечных бирок

получается портрет —

он потёрт и неказист,

он протёрт ими до дырок:

— грязный разум...

—  чистый лист!

Собиратели бутылок

упиваются собой

и по капле в сеть сливают,

только в сите не собрать им

ни воды, ни чью-то боль.

Та вмещается в умлаут:

пара точек, куда бить,

вперемешку звуки, гласность...

Голос обрывает нить:

«Я тебе на что шепчу?

Дуй уже бегом ко врачу!

Там тебя верняк оценят,

обращайся — не хочу!»

Голос сводит на тропу,

та ещё на сотни троп.

Троп за тропом, гроб за гробом

продолжается галоп.

Оторвался, будто тромб,

от дисплея телефона —

на стене в режиме фона

телевизор плющит в ромб.

Мы вдвоём не мельтешим —

это помогает жить.

Только, чую, не хватает

ни терпения, ни жил.

Время на часах за семь.

Пахнет плёнкою кассет.

Кто их спрятал? Непонятно,

ночь прожёвана совсем.