Петля

Умерла петля, сам я не живее —

этот мир поела тля. Но я не жалею,

ни о чём другом, кроме безумных расстояний

между мной и теми, с кем безусыми стояли

у дверей в подъезд и крайней кассы в магазин,

спрашивали где зачем-то паспорта кассиры,

чтоб, едва взглянув на них, нам бережно пробили

насквозь мокрые часы со свежими промилле:

будем на руках носить их каждый километр,

заносить за спину и выкидывать за ветви,

едва за спинами услышим скрежет тормозов —

скрип педали жмёт на застарелую мозоль.

Нам казалось, что ленивых примут в пионер отряд и

мы на всякий дули в горн сразу четыре кряду —

стойкие сливались ста ручьями в старый бар:

там пускали по знакомству, выпуская пар.

Народ стягивался к ночи, как чулки в борделе,

чтоб, если повезёт — то побарахтаться в партере

с розовой пантерой или плюшевым ослом.

Мы за́литы горючим смехом всем живым назло,

перво-наперво — себе, потом уже соседям

по стойке бара, смирно наблюдающим за этими

попытками в пустой бокал отхаркивать картечь,

пока вся горечь изо рта не начинает течь,

мол, невиновен, господа, я в том, что разошёлся

и других чешу строкою строго против шёрстки:

всю блядско-барскую, пардон муа, барную толпу,

даже когда силком хватала оторопь в углу

за залитый воротник, забытые места и

говорила: поняты́ми никогда не станут

рано позабытые, ленивые друзья,

ведь навечно с ними в иле замереть нельзя,

зря я с этим спорил, время ставит по местам:

рисковых — за оградку, фартовых — на пьедестал,

где всем даётся служба, иному — в комплект печаль.

Мне многого не надо и немногого мне жаль:

порою мокрых жаль часов, что пролиты в забытьи,

но как иной раз вспомню — сразу хочется забыть их.

С тех пор не собираю пробок, больше не ведусь на дрянь.

Плетусь до дома мёртвым, а за мной — моя петля.